dilettant_ka (dilettant_ka) wrote,
dilettant_ka
dilettant_ka

Categories:

Маркиз де Кюстин как восхищённый созерцатель России (в продолжение Ксении Мяло)

http://www.patriotica.ru/enemy/kozh_kustin.html
Вадим Кожинов

Маркиз де Кюстин как восхищённый созерцатель России. К 160-летию знаменитого путешествия

Это заглавие будет, без сомнения, воспринято многими читателями как нарочитый выверт мысли, ибо кюстиновская книга "Россия в 1839 году" считается одним из наиболее "негативных" либо даже вообще самым "уничижающим" сочинением о нашей стране.

Но, во-первых, я употребил в заглавии слово "созерцатель", а не, допустим, "истолкователь" — то есть речь пойдет о непосредственных впечатлениях Кюстина, а не об его умозаключениях. А во-вторых, личный, собственный "негативизм" этого французского путешественника в отношении России сильно преувеличен; в частности, сочинения множества русских авторов содержат более — и даже гораздо более — резкие суждения о собственной стране, нежели ставшая своего рода символом "антирусскости" кюстиновская книга (которую, впрочем, не так уж много людей в современной России прочитало в ее полном виде; но об этом ниже).

В высшей степени характерно, что в начале этой книги дано изложение разговоров с русским аристократом, встреченным Кюстином на пароходе по пути в Петербург и всячески обличавшим и высмеивавшим свою страну. Это был весьма известный в то время дипломат и литератор князь П. Б. Козловский (1783–1840); имеются также сведения, что Кюстин вложил в его уста и те или иные высказывания, услышанные им ранее в Германии — в беседе с видным общественным деятелем и публицистом А. И. Тургеневым, также весьма и весьма критически судившим о своей родине. И изложение Кюстином взглядов этих русских людей в ряде отношений "превосходит" его собственные обличения России...*

* О поистине беспощадной национальной "самокритике", присущей русскому сознанию, я подробно говорил в статье, опубликованной в 1981 году в журнале "Наш современник" (№ 11) и вошедшей затем в мою книгу "Судьба России: вчера, сегодня, завтра" (М., 1990. С. 174–220).

Стоит, впрочем, сразу же оговорить, что многие утверждения Козловского и Тургенева являли собой не объективные характеристики бытия России, а продиктованные определенной (радикально критической) идеологической направленностью "толкования". Например, стремясь продемонстрировать, так сказать, изначальное ничтожество своей страны, собеседник Кюстина заявил, что в древние времена "скандинавы послали к славянам, в ту пору ведшим совсем дикое существование, своих вождей, которые стали княжить в Новгороде Великом и Киеве под именем варягов... Варяги, принимаемые за неких полубогов, приобщили русских кочевников к цивилизации", явившись "первыми русскими князьями", — то есть, в частности, создали государство для этих "совсем диких" русских.

Между тем в историческом факте взаимодействия германцев-скандинавов и славян-русских на деле выразилось не ничтожество последних, а всеобщая закономерность, которую уместно сформулировать, пользуясь многосмысленными и глубокими понятиями, выработанными в духовном творчестве М. М. Бахтина: история мира по своей истинной сути есть не сумма самодовлеющих монологов народов, но осуществляющийся как в духовной, так и в практической сфере диалог народов. И если неизбежную "диалогичность" истории народов толковать как нечто их принижающее, французский народ предстанет явно в "худшем" свете, чем русский. Ибо этот первоначально кельтский народ, называвшийся тогда галлами, утратил свой "природный" язык под мощным воздействием завоевавших его римлян и стал уже не кельтским, но романским, а затем его государство и даже само его "новое" имя дали ему опять-таки завоевавшие его (а не "призванные" — как германцы-варяги на Русь) германцы-франки! Словом, Кюстин, увлеченный "подброшенной" ему русскими негативистами сугубо тенденциозной идеологемой о варягах, не задумался о том, что подобный подход, примененный к истории не русского, а его собственного народа, даст намного более прискорбный результат. (ведь при таком подходе получается, что даже и язык предки Кюстина получили от другого, чужого народа — в виде так называемой "народной латыни"...) Можно бы вполне аргументированно показать, что большинство кюстиновских обличений России основывается на такого же рода идеологемах, а не на конкретно-историческом осмыслении реального положения вещей. Но сегодня уже нет нужды в подробном разборе предпринятой французским путешественником "критики" России, ибо пять лет назад было опубликовано превосходное исследование Ксении Мяло "Хождение к варварам, или Вечное путешествие маркиза де Кюстина" (см. журнал "Россия. XXI", 1994, № 3–5, а также "Москва", 1996, № 12), в котором впервые с полнейшей убедительностью раскрыта суть "методологии" этого знаменитого сочинения.

Сошлюсь на одну выразительную деталь из исследования Ксении Мяло. Речь идет об очередном из многочисленных изданий книги Кюстина, вышедшем в 1989 году в переводе на английский язык с предисловием историка Д. Бурстина, который, в частности, заявил: "Эта книга является блистательным образцом древнего жанра, столь же древнего, что и Геродот". Бурстин, метко констатирует Мяло, "похоже, и не подозревает, до какой степени точно определяет тем самым... суть книги де Кюстина... Ибо именно Геродотом были впервые нарисованы впечатляющие картины варварских скифских пространств... Именно у Геродота... получил пластическое воплощение, оставшись своего рода вечным эталоном, комплекс Европы перед лицом "Азии"как угрожающего самим ее (Европы) основаниям...".

И К. Г. Мяло показывает, что в подоснове нарисованного Кюстином негативного образа России лежит созданный почти двумя с половиной тысячелетиями ранее геродотовский — то есть чисто мифотворческий — образ, который то и дело заслоняет собой реальную страну; так, например, в точном соответствии с Геродотом Кюстин утверждает, что-де около Кронштадта "море свободно ото льда едва лишь в течение трех месяцев"... Добавлю от себя, что в ряде "зарисовок" Кюстина жители России — опять-таки в соответствии с Геродотом — словно бы обнаруживают готовность к антропофагии: "...входит человек, весь в поту и в крови... Узкий рот, открываясь, обнажил белые, но острые и редкие зубы; то была пасть пантеры..." (I, 321)* * Здесь и далее цит. по изданию: Кюстин Астольф де. Россия в 1839 году. В 2 т. М., 1996.

Казалось бы, перед нами индивидуальная характеристика; однако в другом месте, рисуя вообще облик людей, как он определяет, "из глубины России", Кюстин сообщает, что у них "ослепительно белые зубы... остротой своей напоминающие клыки тигра" (I, 150).

Впрочем, как уже сказано, масштабный и в то же время тщательный анализ кюстиновской — восходящей к геродотовской — "мифологемы" о России читатель найдет в труде К. Г. Мяло. Особенно существенно, что Ксения Григорьевна справедливо рассматривает книгу Кюстина не столько как антирусскую, сколько как русофобскую в точном, буквальном значении этого слова — то есть книгу, продиктованную "фобией", страхом перед Россией, которая-де жаждет завоевать весь остальной мир и — что наиболее важно — в самом деле способна это совершить, о чем многократно и подчас с предельной тревогой вещает француз...

И именно русофобской, а не антирусской основой кюстиновской книги объясняется ее беспрецедентная популярность на Западе. В 1951 году, в острый период "холодной войны", ее сокращенный перевод был издан в США с предисловием тогдашнего директора ЦРУ Беделла Смита, который заявил, что "книга может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе" (именно о Советском Союзе! — отметила, цитируя эти слова, К. Мяло).

При истинно внимательном восприятии книги Кюстина любой читатель может убедиться, что рассуждения о российских "деспотизме", "рабстве", "варварстве" и т. п. имеют своей главной целью не обличение и поношение страны (хотя обычно именно так и воспринимаются эти рассуждения — но именно из-за недостаточной внимательности); в этих и подобных "качествах" России Кюстин усматривает — и не раз прямо и ясно говорит об этом — одну из основ ее уникальной мощи. Так, например, рассуждая о "жертвах" русского самодержавия (и притом, надо сказать, сильно преувеличивая их количество), он заключает (и это в его глазах главная сторона дела): "Если мерить величие цели количеством жертв, то нации этой, бесспорно, нельзя не предсказать господства над всем миром" (I, 375).

Но "негативные" качества России — это, с точки зрения Кюстина, все же, как сказано, только одна из основ ее мощи; не менее важны в этом отношении и ее вполне "позитивные" качества. В предисловии к своей книге Кюстин утверждает: "...многое в России восхищало меня" и даже пишет о русских людях: "...никто более меня не был потрясен величием их нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре мира, не оставляли меня" (I, 19).

Если бы не было этого потрясения величием нации, не возникла бы и острейшая русофобия... Ведь вообще-то Кюстин с полным пренебрежением относился к народам, которые он не считал истинно "европейскими". Так, он недвусмысленно писал: "Финны, обитающие по соседству с русской столицей... по сей день остаются... полными дикарями... Нация эта безлика; физиономии плоские, черты бесформенные. Эти уродливые и грязные люди отличаются, как мне объяснили, немалой физической силой; выглядят они, однако, хилыми, низкорослыми и нищими" (I, 111). Этот текст действительно всецело "антифинский". Кюстин не знал, да, вероятно, и не желал знать, что пишет эти европейско-расистские фразы о заслуживающем глубочайшего уважения народе, который, например, создал одно из самых великолепных эпических творений мира — "Калевалу" (за четыре года до кюстиновского путешествия Элиас Лёнрот издал ее письменную обработку). Но Кюстин высказывается примерно в том же духе обо всех живущих восточнее основной территории Европы народах — исключая один только русский, которым он постоянно так или иначе восхищается...

* * *
Ксения Мяло, естественно, обращает внимание и на "позитивную" сторону кюстиновских высказываний о русских, упоминая, например, что "Кюстин говорит о несомненной одаренности русских (называя их даже "цветом человеческой расы"), о мощном, ощущаемом им потенциале страны" и т. д. Но, по ее словам, любые, в том числе и вполне "позитивные", качества России "воспринимаются (Кюстином. — В. К.) не сами по себе, но как проявление все той же изначальной, порочной и враждебной, сущности России, и даже некой ее метафизической небытийности".

Вот этот — и, подчеркну, единственный — момент в исследовании Ксении Григорьевны я считаю необходимым уточнить. Во-первых, мысль о "небытийности" России — в сравнении с Европой да и с собственно Азией — присуща так или иначе истинному русскому самосознанию (достаточно напомнить тютчевское: "В Россию можно только верить" — кстати, курсив здесь самого поэта, но его чаще всего неправомерно игнорируют при цитировании).

Во-вторых, многие позитивные качества России, о которых говорит Кюстин, он вовсе не воспринимает как "порочные". Другое дело — "враждебные". Русофобия, страх перед Россией, пронизывающий книгу француза, определяется, повторю, отнюдь не только негативными качествами описываемой им страны, но и не в меньшей — или даже большей — степени восхищающими его качествами.

Когда Кюстин в процитированной только что фразе утверждает, что "никто более меня не был потрясен величием их (русских. — В. К.) нации", он говорит правду (если, конечно, иметь в виду только предшествовавших ему иностранных авторов, посетивших Россию).

К сожалению, почти все современные читатели его книги знают ее по двум очень значительно сокращенным и отчасти кратко "пересказывающим" изданиям, подготовленным еще в 1910 и 1930 годах отнюдь не "русофилами". Оба этих "суррогата" были перепечатаны в 1990 году общим тиражом 700 000 (!) экземпляров, а вышедший в свет в 1996 году полный перевод "России в 1839 году" издан в количестве всего лишь 5100 экземпляров... И, как справедливо сказано в приложенной к этому аутентичному изданию статье, "авторы "дайджестов", выбирая из Кюстина самые хлесткие, самые "антирусские" пассажи, превращали его книгу в памфлет" (I, 383). Правда, кюстиновское сочинение, если иметь в виду преобладающее большинство его страниц, являет собой все же не что иное, как памфлет, но местами оно нежданно превращается в настоящий панегирик (это, о чем уже шла речь, отнюдь не противоречит кюстиновской русофобии, ибо потенциальный "завоеватель мира" действительно опасен, если он обладает подлинной значительностью и тем более — как не раз утверждает Кюстин — "величием").

Между прочим, отдельные — хоть и немногие — элементы книги, в которых выражалось восхищение и даже "потрясение" Россией, содержатся и в тех "дайджестах", о которых упомянуто, но для обнаружения этих элементов в тенденциозно отобранных частях текста кюстиновской книги потребна особенная чуткость. Более трети века назад литературовед Е. В. Ермилова и вслед за нею поэт Анатолий Передреев обратили внимание на несколько поистине высочайших "оценок" России, сохранившихся даже в монтаже "самых хлестких" цитат из кюстиновской книги, изданной в Москве в 1910 году.

Так, на странице 32 этого уже столь давнего издания приведены слова Кюстина о том, что основная территория в России имеет вид "последней степени плоскости и обнаженности", но тут же сказано: "От края до края своих равнин, от берега до берега своих морей Россия внимает голосу Бога, которого ничто не заглушает". То есть французский русофоб перекликается с созданным двенадцатью годами позднее тютчевским "Эти бедные селенья..."!

Это место книги особенно существенно потому, что Кюстин постоянно утверждает верховное и основополагающее значение религии в человеческом бытии. Правда, в своих "идеологических" рассуждениях он третировал русское Православие как дурной "плод схизмы" и даже как "язычество", но это, как видим, не смогло помешать впечатлению "открытости" России Богу, волей-неволей выразившемуся в цитированной фразе... А из "России в 1839 году" в ее полном виде нетрудно отобрать многочисленные фрагменты, которые составят небольшой по объему (в сравнении с книгой в целом), но очень весомый по своему смыслу текст, демонстрирующий кюстиновское восхищение и, более того, восторженное потрясение, вызванное созерцанием России и русских людей. Еще раз повторю, что эти восхищение и потрясение не только не свели к нулю, а, напротив, как бы удвоили кюстиновскую русофобию — то есть страх перед безмерным могуществом России.

Он утверждает, например: "Русский народ безмерно ловок: ведь эта людская раса... оказалась вытолкнута к самому полюсу... Тот, кто сумел бы глубже проникнуть в промыслы Провидения, возможно, пришел бы к выводу, что война со стихиями есть суровое испытание, которому Господь пожелал подвергнуть эту нацию-избранницу, дабы однажды вознести ее над многими иными" (I, 237).

Ксения Мяло раскрывает современное — или хотя бы недавнее — значение кюстиновских "страхов", говоря об издании его книги на английском языке в 1989 году (в 1990-м, кстати сказать, вышло и новое французское ее издание), которому предпосланы следующие "пояснения". Кюстин, мол, "угадал тысячелетие позади и столетие впереди своего времени... Кюстин может излечить нашу политическую близорукость... Его вдохновенный и красноречивый рассказ напоминает нам, что под покрывалом СССР (в 1989 году сей феномен еще существовал. — В. К.) все еще скрывается Россия — наследница империи царей". И другое пояснение к тому же изданию 1989 года: "За и под новостями из Советского Союза и за экстазом гласности покоится Вечная Россия... простирается крупнейшая нация на земле, раскинувшаяся на два континента". Кюстин писал полтора с лишним столетия назад: "Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужасающего соединения европейского ума и науки с духом Азии..." (I, 221)

* * *
Тот текст, который можно составить из восхищенных и потрясенных высказываний Кюстина о России (это был бы иной "дайджест" — противостоящий тем, которые изданы колоссальными тиражами), затронет, в сущности, все стороны и грани ее бытия — от освоенного русским народом беспредельного пространства до созданного им искусства, от крестьян, живущих "во глубине России", до петербургских аристократов.

Правда, поскольку Кюстин не знал русского языка, а переводы на французский были тогда крайне немногочисленными и несовершенными, он не имел понятия об одном из основных творений России — ее литературе; его суждения о Пушкине и Лермонтове не представляют сколько-нибудь существенного интереса. Но вот его впечатления от русской церковной музыки: "Суровость восточного обряда благоприятствует искусству; церковное пение звучит у русских очень просто, но поистине божественно*.

* Как ни странно, Кюстин вдруг "забыл" о своем полном неприятии этого — православного — обряда...

Мне казалось, что я слышу, как бьются вдали шестьдесят миллионов сердец — живой оркестр, негромко вторящий торжественной песне священнослужителей... Я могу сравнить это пение... только с Miserere, исполняемым в Страстную неделю в Сикстинской капелле в Риме... Любителю искусств стоит приехать в Петербург уже ради одного русского церковного пения... самые сложные мелодии исполняются здесь с глубоким чувством, чудесным мастерством и восхитительной слаженностью" (I, 172). Подобные фрагменты из книги Кюстина, воплотившие в себе его восхищение Россией, могли бы, как уже сказано, составить небольшую книжку, которую — если ее издать без имени автора — сочли бы заведомо "антикюстиновской", ибо многие русские люди уверены, что общеизвестный маркиз не нашел в их стране ничего достойного восхищения.

Между тем сам Кюстин в одном месте своей книги как бы раскрывает "секрет" своей русофобии, говоря о Петербурге: "...невозможно без восторга созерцать (именно созерцать, а не тенденциозно истолковывать. — В. К.) этот город, возникший из моря по приказу человека и живущий в постоянной борьбе со льдами и водой... даже тот, кто не восхищается им, его боится — а от страха недалеко до уважения" (I, 121).

Выше приводился безобразно несправедливый отзыв Кюстина о финнах, которые не внушали ему никакого страха и потому — никакого уважения. Это, увы, характерное свойство европейского восприятия всего считающегося "не европейским", и необходимо ясно осознавать сие свойство западного менталитета... Ну и, конечно же, надо иметь представление о том, что всем известная кюстиновская книга — одно из самых "обличительных" и в то же время одно из самых восторженных иностранных сочинений о России, — и понимать закономерность данного "противоречия". Кстати, сам Кюстин хорошо сознавал эту двойственность своей книги и взывал к читателям: "Не нужно уличать меня в противоречиях, я заметил их прежде вас, но не хочу их избегать, ибо они заложены в самих вещах; говорю это раз и навсегда" (I, 234).

Следует только добавить, что "противоречия" заложены не только "в самих вещах", но и в том закономерном слиянии восторга, страха и проклятия, которое присуще общеизвестному (но не освоенному полностью нами до сих пор) кюстиновскому сочинению о России.

Публикация от 22.11.2015
Tags: геополитика, либералы, перепост, русофобия
Subscribe

Posts from This Journal “русофобия” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment